Неточные совпадения
Самгин нередко встречался с ним в Москве и даже, в свое время, завидовал ему, зная, что Кормилицын достиг той цели, которая соблазняла и его, Самгина: писатель тоже собрал обширную коллекцию нелегальных стихов, открыток, статей, запрещенных цензурой; он славился тем, что первый узнавал анекдоты из
жизни министров, епископов, губернаторов, писателей и вообще упорно, как судебный следователь, подбирал все, что рисовало людей пошлыми, глупыми,
жестокими, преступными.
Зачем же я должен любить его, за то только, что он родил меня, а потом всю
жизнь не любил меня?“ О, вам, может быть, представляются эти вопросы грубыми,
жестокими, но не требуйте же от юного ума воздержания невозможного: „Гони природу в дверь, она влетит в окно“, — а главное, главное, не будем бояться „металла“ и „жупела“ и решим вопрос так, как предписывает разум и человеколюбие, а не так, как предписывают мистические понятия.
Нельзя быть моральным человеком и хорошим христианином в индивидуальной, личной
жизни и быть
жестоким эксплуататором и аморальным в социальной
жизни в качестве представителя власти, хозяина предприятий, главы семьи и пр.
А между тем в глубине своей души он уже чувствовал всю жестокость, подлость, низость не только этого своего поступка, но всей своей праздной, развратной,
жестокой и самодовольной
жизни, и та страшная завеса, которая каким-то чудом всё это время, все эти 12 лет скрывала от него и это его преступление и всю его последующую
жизнь, уже колебалась, и он урывками уже заглядывал за нее.
И как военные живут всегда в атмосфере общественного мнения, которое не только скрывает от них преступность совершаемых ими поступков, но представляет эти поступки подвигами, — так точно и для политических существовала такая же, всегда сопутствующая им атмосфера общественного мнения их кружка, вследствие которой совершаемые ими, при опасности потери свободы,
жизни и всего, что дорого человеку,
жестокие поступки представлялись им также не только не дурными, но доблестными поступками.
Так говорит «мечта», поставленная пред лицо
жестокой действительности, «прозы
жизни», в ответ на призывы поэта.
Я не имел к нему никакого уважения и отравлял все минуты его
жизни, особенно с тех пор, как я убедился, что, несмотря на все мои усилия, он не может понять двух вещей: десятичных дробей и тройного правила. В душе мальчиков вообще много беспощадного и даже
жестокого; я с свирепостию преследовал бедного вольфенбюттельского егеря пропорциями; меня это до того занимало, что я, мало вступавший в подобные разговоры с моим отцом, торжественно сообщил ему о глупости Федора Карловича.
Эти взгляды на воспитание встретили
жестокий отпор со стороны Марьи Степановны, которая прожила целую
жизнь в замкнутой раскольничьей среде и не хотела знать никаких новшеств.
Быть может, под ее влиянием многие холодные люди стали
жестокими и многие добряки и слабые духом, не видя по целым неделям и даже месяцам солнца, навсегда потеряли надежду на лучшую
жизнь.
С самого основания Дуэ здешняя
жизнь вылилась в форму, какую можно передать только в неумолимо-жестоких, безнадежных звуках, и свирепый холодный ветер, который в зимние ночи дует с моря в расщелину, только один поет именно то, что нужно.
Припомните: разве история не была многократно свидетельницей мрачных и
жестоких эпох, когда общество, гонимое паникой, перестает верить в освежающую силу знания и ищет спасения в невежестве? Когда мысль человеческая осуждается на бездействие, а действительное знание заменяется массою бесполезностей, которые отдают
жизнь в жертву неосмысленности; когда идеалы меркнут, а на верования и убеждения налагается безусловный запрет?.. Где ручательство, что подобные эпохи не могут повториться и впредь?
В кадетской библиотеке были целомудренные выдержки из Пушкина и Лермонтова, весь Островский, который только смешил, и почти весь Тургенев, который и сыграл в
жизни Коли главную и
жестокую роль.
— Нет… не понимаю… — задумчиво протянула Ровинская, не глядя немке в лицо, а потупив глаза в пол. — Я много слышала о вашей
жизни здесь, в этих… как это называется?.. в домах. Рассказывают что-то ужасное. Что вас принуждают любить самых отвратительных, старых и уродливых мужчин, что вас обирают и эксплуатируют самым
жестоким образом…
В его лице безвременно погибла крупнейшая жертва русской действительности, ужасных привычек, грубости и дикости. И надо удивляться, как из своей
жестокой"бурсы"он вынес столько свежего дарования, наблюдательности и знания совсем не одной семинарской и поповской
жизни. Он это блистательно доказал такой вещью, как его"Молотов".
Грубая, громадная и могучая
жизнь непрерывно делает свою слепую,
жестокую работу, а где-то далеко внизу, в ее ногах, копошится бессильная медицина, устанавливая свои гигиенические и терапевтические «нормы».
Ах! К ней никак невозможно и, стало быть, — пропал счастливый второй день Масленицы.
Жестокая моя
жизнь!»
В Полиньке некоторые губернские власти приняли участие, наскоро свертели передачу ее гостиницы другому лицу, а ее самоё с ребенком выпроводили из города. Корнету же Калистратову было объявлено, что если он хоть мало-мальски будет беспокоить свою жену, то немедленно будет начато дело о его
жестоком обращении с нею и о неоднократном его покушении на
жизнь ребенка.
Как только кандидат Юстин Помада пришел в состояние, в котором был способен сознать, что в самом деле в
жизни бывают неожиданные и довольно странные случаи, он отодвинулся от мокрой сваи и хотел идти к берегу, но
жестокая боль в плече и в боку тотчас же остановила его.
И вот я делаю вещи, к которым у меня совершенно не лежит душа, исполняю ради животного страха
жизни приказания, которые мне кажутся порой
жестокими, а порой бессмысленными.
Ротные командиры, большею частью люди многосемейные, погруженные в домашние дрязги и в романы своих жен, придавленные
жестокой бедностью и
жизнью сверх средств, кряхтели под бременем непомерных расходов и векселей.
Алексея Абрамовича она боялась — остальные в доме боялись ее, хотя она никогда никому не сделала вреда; обреченная томному гаремному заключению, она всю потребность любви, все требования на
жизнь сосредоточила в ребенке; неразвитая, подавленная душа ее была хороша; она, безответная и робкая, не оскорблявшаяся никакими оскорблениями, не могла вынести одного —
жестокого обращения Негрова с ребенком, когда тот чуть ему надоедал; она поднимала тогда голос, дрожащий не страхом, а гневом; она презирала в эти минуты Негрова, и Негров, как будто чувствуя свое унизительное положение, осыпал ее бранью и уходил, хлопнув дверью.
Строгий, вспыльчивый, жесткий на словах и часто
жестокий на деле, нельзя сказать, что он был злой человек от природы; всматриваясь в резкие черты его лица, не совсем уничтожившиеся в мясных дополнениях, в густые черные брови и блестящие глаза, можно было предполагать, что
жизнь задавила в нем не одну возможность.
Этому в
жизни государства и общества соответствуют
жестокие наказания, казни, которым придается нравственное значение.
Древние,
жестокие, воинственные инстинкты человека перерабатываются в благородство породы, в мужественное отношение к
жизни и бесстрашие перед смертью, в готовность всегда поставить честь и верность выше
жизни.
Духовная слабость, бессилие над внутренней
жизнью человека, отсутствие силы, воскрешающей к новой
жизни, приводило к тому, что легко допускались адские муки в иной
жизни и казни, пытки и
жестокие наказания в этой
жизни.
Нет, я никого не могу любить, кроме бога, ни в чем не могу найти утешения, кроме религии! Знаешь ли, иногда мне кажется, что у меня выросли крылья и что я лечу высоко-высоко над этим дурным миром! А между тем сердце еще молодо… зачем оно молодо, друг мой? зачем
жестокий рок не разбил его, как разбил мою
жизнь?
— Не служба, а
жизнь. Кто не знает графа, этого
жестокого и жесткого человека, у которого нет сердца, который не оценивает трудов своих подчиненных, не уважает даже человеческих их прав, — с горячностью произнес Петр Валерианович, почти до слова повторяя все то, что он несколько дней тому назад говорил своей матери.
Это была, как знает читатель, женщина без всякого образования, грубая,
жестокая, она старалась направить его воспитание к тому образу
жизни, к которому он назначался.
Что-то такое несправедливое и
жестокое пронеслось над избушкой Елески жигаля, что отравляло
жизнь всем, начиная вот с этой покойницы.
— Пойми меня, Анна, — сказал Максим мягче. — Я не стал бы напрасно говорить тебе
жестокие вещи. У мальчика тонкая нервная организация. У него пока есть все шансы развить остальные свои способности до такой степени, чтобы хотя отчасти вознаградить его слепоту. Но для этого нужно упражнение, а упражнение вызывается только необходимостью. Глупая заботливость, устраняющая от него необходимость усилий, убивает в нем все шансы на более полную
жизнь.
Шли в Сибирь, шли в солдаты, шли в работы на заводы и фабрики; лили слезы, но шли… Разве такая солидарность со злосчастием мыслима, ежели последнее не представляется обыденною мелочью
жизни? И разве не правы были
жестокие сердца, говоря: „Помилуйте! или вы не видите, что эти люди живы? А коли живы — стало быть, им ничего другого и не нужно“…
И из этого ложного представления вытекает ряд безумных и
жестоких поступков этих людей, кончающийся их изгнанием, исключением из
жизни.
И для нас, вообразивших себе это, неизбежен такой же ряд безумных и
жестоких поступков и несчастий и такое же исключение из
жизни.
Так что человек, рассуждающий о
жизни, не может не видеть, что причина зла людей никак не лежит в воображаемом разбойнике, а в заблуждениях людей, из которых одно из самых
жестоких состоит в том, чтобы во имя воображаемого зла совершать действительное.
[Во-вторых, мы] видим, что самые
жестокие дела, как побоища людей, виселицы, гильотины, одиночные тюрьмы, собственность, суды, — всё это происходит не от воображаемого разбойника, а от людей, которые основывают свои правила
жизни на предположении воображаемого разбойника.
Стоит взглянуть на
жизнь христианских народов, разделенных на людей, проводящих всю
жизнь в одуряющем, убивающем, не нужном им труде, и других, пресыщенных праздностью и всякого рода наслаждениями, чтобы быть пораженным той ужасной степенью неравенства, до которой дошли люди, исповедующие закон христианства, и в особенности той ложью проповеди равенства при устройстве
жизни, ужасающей самым
жестоким и очевидным неравенством.
Один из их атаманов, по имени Гугня, первый преступил
жестокий закон, пощадив молодую жену, и казаки, по примеру атамана, покорились игу семейственной
жизни.
Они злые и
жестокие, и вот тебе мое приказание: оставайся бедная, работай и милостыню проси, а если кто придет за тобой, скажи: не хочу к вам!..» Это мне говорила мамаша, когда больна была, и я всю
жизнь хочу ее слушаться, — прибавила Нелли, дрожа от волнения, с разгоревшимся личиком, — и всю
жизнь буду служить и работать, и к вам пришла тоже служить и работать, а не хочу быть как дочь…
Змеиный вид,
жестокий; простор — краю нет; травы, буйство; ковыль белый, пушистый, как серебряное море, волнуется, и по ветерку запах несет: овцой пахнет, а солнце обливает, жжет, и степи, словно
жизни тягостной, нигде конца не предвидится, и тут глубине тоски дна нет…
— Обыкновенная
жизнь — самая
жестокая война, Евгений Константины, потому что она не знает даже коротких перемирий, а побежденный не может рассчитывать на снисхождение великодушного победителя. Трудно требовать от такой войны уважения взаимных прав и, особенно, искренности.
«Да, как поляк, я не имел права полюбить русскую женщину. Какое
жестокое, ужасное положение!.. Будь проклята и эта пламенная, историческая вражда, и то, чтó породило ее! Благодаря ей, вся моя личная
жизнь (да и одна ли моя только!) построена на фальши, на противоестественном умерщвлении в себе самых лучших, самых святых и заветных чувств во имя одной идеи.
Читаю «Бурсу» Помяловского и тоже удивлен: это странно похоже на
жизнь иконописной мастерской; мне так хорошо знакомо отчаяние скуки, перекипающее в
жестокое озорство.
Эта
жизнь, насыщенная
жестокой чувственностью, бессмысленным мучительством, грязной хвастливостью победителей, подробно и цинично обсуждалась моими хозяевами за обедом, вечерним чаем и ужином.
Кругом было так много
жестокого озорства, грязного бесстыдства — неизмеримо больше, чем на улицах Кунавина, обильного «публичными домами», «гулящими» девицами. В Кунавине за грязью и озорством чувствовалось нечто, объяснявшее неизбежность озорства и грязи: трудная, полуголодная
жизнь, тяжелая работа. Здесь жили сытно и легко, работу заменяла непонятная, ненужная сутолока, суета. И на всем здесь лежала какая-то едкая, раздражающая скука.
— Неужто же ты, Лара, будешь смотреть спокойно, как меня, твоего брата, повезут в острог? Пожалей же меня наконец, — приставал он, — не губи меня вдосталь: ведь я и так всю мою
жизнь провел бог знает как, то в тюрьме, то в ссылке за политику, а потом очутился в таких
жестоких комбинациях, что от женского вопроса у меня весь мозг высох и уже сердце перестает биться. Еще одна какая-нибудь напасть, и я лишусь рассудка и, может быть, стану такое что-нибудь делать, что тебе будет совестно и страшно.
— Ах, какие дни, Дмитрий, какие
жестокие дни! Как это люди переживают тех, кого они любят? Я наперед всякий раз знала, что мне Андрей Петрович скажет, право: моя
жизнь падала и поднималась вместе с твоей. Здравствуй, мой Дмитрий!
Однако Грас Паран, выждав время, начал
жестокую борьбу, поставив задачей
жизни — убрать памятник; и достиг того, что среди огромного числа родственников, зависящих от него людей и людей подкупленных был поднят вопрос о безнравственности памятника, чем привлек на свою сторону людей, бессознательность которых ноет от старых уколов, от мелких и больших обид, от злобы, ищущей лишь повода, — людей с темными, сырыми ходами души, чья внутренняя
жизнь скрыта и обнаруживается иногда непонятным поступком, в основе которого, однако, лежит мировоззрение, мстящее другому мировоззрению — без ясной мысли о том, что оно делает.
Но не говоря уже о грехе обмана, при котором самое ужасное преступление представляется людям их обязанностью, не говоря об ужасном грехе употребления имени и авторитета Христа для узаконения наиболее отрицаемого этим Христом дела, как это делается в присяге, не говоря уже о том соблазне, посредством которого губят не только тела, но и души «малых сих», не говоря обо всем этом, как могут люди даже в виду своей личной безопасности допускать то, чтобы образовывалась среди них, людей, дорожащих своими формами
жизни, своим прогрессом, эта ужасная, бессмысленная и
жестокая и губительная сила, которую составляет всякое организованное правительство, опирающееся на войско?
Только бы перестали люди лицемерить, и они тотчас же увидали бы, что тот
жестокий строй
жизни, который один связывает их и представляется им чем-то твердым, необходимым и священным, от бога установленным, уже весь колеблется и держится только той ложью лицемерия, которой мы вместе с подобными нам поддерживаем его.
Правда, устройство
жизни в главных чертах остается всё таким же насильническим, каким оно было 1000 лет тому назад, и не только таким же, но в некоторых отношениях, особенно в приготовлениях к войне и в самых войнах, оно представляется даже более
жестоким; но зарождающееся христианское общественное мнение, то самое, которое при известной степени развития должно изменить всё языческое устройство
жизни, уже начинает действовать.